ПРО ЭКОНОМИКУ, МИРОВЫЕ ВОЙНЫ И ДОМОСТРОЙ. Беседа с доктором экономических наук игуменом Филиппом (Симоновым)

ПРО ЭКОНОМИКУ, МИРОВЫЕ ВОЙНЫ И ДОМОСТРОЙ. Беседа с доктором экономических наук игуменом Филиппом (Симоновым)

Беседа с доктором экономических наук игуменом Филиппом (Симоновым)

Экономические и хозяйственные отношения – одна из составляющих жизни людей, причем сегодня все мы оказываемся в той или иной мере втянутыми в глобальные экономические процессы. В чем их специфика? Возможно ли бескризисное развитие экономики? Почему мы все время догоняем Запад и всё никак не догоним? Зависит ли экономика страны от религии, которая в ней исповедуется? Корректно ли говорить о «протестантской экономике», о «православной экономике»? И вообще что такое собственно экономика? Об этом беседуем с игуменом Филиппом (Симоновым), доктором экономических наук, профессором, заслуженным экономистом РФ.

Экономика как домострой

– Отец Филипп, объясните, пожалуйста, нашим читателям, что такое экономика как наука и как появился сам этот термин.

– Термин «экономика» – это непереведенная (а может быть, и непереводимая) транслитерация с греческого: οκος – «дом» в широком смысле (сюда входят дом как таковой; домохозяйство, осуществляемое при помощи тех средств производства и орудий труда, которые связаны с домом, включая землю, скотину и рабов; а также и те, кто осуществляет в этом доме совместное жительство и ведение хозяйства – евангельский домовладыка, в римской практике – pater familias, отец семейства, коему принадлежит вся власть и собственность в доме, его супруга, дети и иные потомки, покуда они не выделились из данного дома и не основали собственный) и νόμος – «закон, правило», то есть те установленные обычаем или государством условия, которыми нормативно, под страхом наказания следует руководствоваться в общественной жизни.

Таким образом, «икономи́я» – это законосообразное ведение хозяйства в рамках хозяйствующей единицы, то есть некий процесс (в английском языке этот процесс – economy, транслитерация с греческого, – четко отделен от экономики как науки – economics). Видимо, этим смыслом и руководствовался в IV веке до н.э. Ксенофонт, когда писал свой «Οἰκονομικός» (единственный удачный перевод этого термина на русский дал Сильвестр: «Домострой», то есть способ устроения дома-домохозяйства, но в науке этот термин не прижился). Цицерон, переводчик этого труда на латынь, о переводе термина не задумался и транслитерировал его как «Oeconomicus».

С выгодой, по Аристотелю, был связан антипод экономики – хрематистика, заточенная на выгоду

Для полисной античности с ее ограниченным товарным хозяйством «ведение дома» не было связано с извлечением выгоды, прибыли, поэтому древняя экономика ограничивалась законосообразным ведением хозяйства для обеспечения нужд дома, а с выгодой, по Аристотелю, был связан антипод экономики – хрематистика, заточенная на выгоду.

Со временем, однако, античность забылась (после варварских нашествий, известных как «великое переселение народов», Европа вообще забыла свои древние корни), забылись и ее смыслы, и как-то незаметно экономика слилась с хрематистикой, и ныне мы под экономикой привыкли понимать эффективную (то есть приносящую прибыль/доход, обеспечивающую расширенное воспроизводство) хозяйственную деятельность.

Как отдельная наука (то есть некое систематическое изложение определенных знаний, основанное на научных методах исследования) экономика выделилась из общей системы знаний довольно поздно – в XVIII веке, с выходом в свет в 1776 году труда Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов». Собственно, эта книга ознаменовала собой конец умозрительного философствования на экономические темы и переход к поискам неких объективных закономерностей, описывающих хозяйственные процессы.

Сам же термин получил всеобщее научное употребление после публикации в 1848 году книги Дж.Ст. Милля «Основы политической экономии».

А вот занималась экономика как наука в течение своей недолгой истории практически всем – от микрохозяйственного уровня (экономика домохозяйств, предприятий, фирм) до макроуровня (закономерности функционирования хозяйственных систем в страновых и даже мировых рамках), включая сюда (в рамках научного направления, известного как «политическая экономия») выделение закономерностей, которые связывают хозяйственные процессы и социально-политическое развитие общества.

«Войны рынков» вместо войн за земли

– Сегодня всё чаще говорят о решительном влиянии экономики на мир. Создаются экономические союзы и блоки. Даже говорят, что в будущем экономические войны станут постоянным явлением и будут определять облик мира. Что, на ваш взгляд, происходит? Действительно ли мы столкнулись с чем-то принципиально новым? Приведите, пожалуйста, аналогии из истории.

– Во-первых, о влиянии экономики на мир стали говорить не сегодня. Это сегодня система образования построена таким образом, что до нас было нечто вроде потопа, после которого осталась выжженная земля, на которой мы с нуля начинаем свое существование, включая и нашу систему знаний. Для этого, кстати, в свое время из перечня экономических специальностей были удалены «история народного хозяйства» и «история экономических учений» как отдельные отрасли экономической науки: незачем знать историю, все светила воссияли только сейчас. Отсюда и формулировки, подобные вашей.

О влиянии экономики на мир системно говорила марксистская политическая экономия, считавшая, в частности, что политика есть концентрированное выражение экономики, что политические процессы развиваются только в полном соответствии с уровнем развития хозяйства и продуцируемых им социальных связей. Даже те блоки и союзы, о которых вы говорите, являются, согласно марксистской политэкономии, выражением растущей степени монополизации хозяйственных процессов, которой становятся тесны национальные границы и которая диктует необходимость постоянного политического и экономического передела мира в интересах монополий, осуществляемого правительствами, контролируемыми монополиями.

Сначала, в XIX веке, об этом «говорили на ухо внутри дома», потом стали провозглашать «на кровлях» (Лк. 12: 3), после 1991 года этому направлению в российской экономической науке заткнули рот, думая, что тем самым одержана окончательная и бесповоротная научная победа, однако в мировой экономической мысли это течение сохранилось, показатель чему – резко возросший интерес университетской молодежи к марксову «Капиталу», который с началом текущего экономического кризиса в 2008 году стал периодически переиздаваться на европейских языках – я сам держал в руках свежие немецкие и английские издания.

То, что происходит сейчас, вряд ли следует считать системной новацией. Варианты экономических войн (валютные войны, например, или торговые войны) известны всему ХХ веку: и в довоенный, и в послевоенный период применялись такие меры, как торговые эмбарго (в отношении Кубы, например, или Никарагуа), валютные ограничения (немецкие и английские перед Второй мировой войной) и т.п.

Новизна ситуации – в том, что в условиях глобализированного мира война как сугубо милитаристское явление может быть необходима разве что в целях обеспечения дополнительных инвестиций в военно-промышленный комплекс: военная/террористическая/любая другая внешняя угроза, чувство опасности, подогреваемое в обществе через механизмы PR (смысл которых хорошо открывает название одной из западных монографий: «Уши машут ослом») требуют мер (в том числе финансовых) по укреплению национальной безопасности, а реализованные военные расходы (бомбардировки, например, или любые иные боевые действия) приводят к необходимости новых военных расходов для возобновления военного потенциала, в процессе которого происходит и технико-технологическое обновление связанных с обслуживанием нужд Министерства обороны производств. При этом доля новаций попадает и в «мирные» отрасли экономики.

Все другие цели, которые войны преследовали ранее (расширение территорий, перераспределение собственности, захват новых запасов полезных ископаемых, рабочей силы и проч.), ныне, в глобальном мире, при наличии созданных им социально-экономических механизмов (преодоление рынками национальных границ, унификация законодательств, облегчение трудовой миграции и др.), никаких милитаристских усилий не требуют. Для всего этого достаточно обслуживающих монополистический капитал рыночных механизмов.

Расширение территорий и перераспределение собственности? – Зачем, если эти территории и собственность надо обслуживать (в том числе и с точки зрения социального обеспечения населения) и защищать, что требует дополнительных затрат? Ныне проще приобрести на мировом фондовом рынке контрольные пакеты интересующих предприятий в нужных отраслях. Да и с территориями вопрос не стоит так остро, как раньше: время экстенсивного развития хозяйства прошло, агропромышленный комплекс в промышленно развитых странах достиг такого уровня, что острой проблемой стало перепроизводство сельхозпродуктов.

Новые источники сырья? – Их обеспечивает тот же фондовый рынок через механизм портфельных инвестиций, а при необходимости прямых инвестиций в развитие производства – система международного кредита (не надо даже тратить собственные деньги).

Рабочая сила? – Миграционное законодательство теперь таково, что при необходимости (если это не помешает обеспечению занятости собственного населения) можно взять на работу хоть марсиан, если они вдруг найдутся и их квалификация окажется соответствующей искомым параметрам. Не надо даже тратить деньги на их образование – они его получают в стране прежнего пребывания.

А в случае, когда с определенной долей неожиданности для себя монополистические интересы сталкиваются с каким-то сопротивлением, всегда найдутся экономические рычаги, чтобы это сопротивление подавить. Такие, например, как ограничения экспорта и импорта, валютных операций и проч. – все страны мира втянуты в глобальную производственную систему через механизмы внешнеэкономических связей, вряд ли кто может похвастаться тем, что имеет внутри страны всё, что требуется для развития производства, – и ограничения, например, поставок сырья или запасных частей, которые вполне могут ввергнуть «строптивую» экономику в состояние шока.

В этой связи для извлечения сверхприбылей совершенно нет необходимости в военных. Они, конечно, должны присутствовать как фактор внешней угрозы. Но роль их этим, собственно, и исчерпывается, все актуальные задачи решаются на уровне развития мирохозяйственных связей, где войны, надо сказать, могут быть не менее кровопролитными (пример: эмбарго – сокращение внутреннего производства – тысячи людей выбрасываются на улицу, и как им жить, если нет работы? сколько умрет от недоедания, сколько не родится?). Но это – уже «невидимые миру слезы».

В этом плане нам даже повезло: санкции могут заставить нас (нас всех, включая правительство, которое, вроде бы, стало понимать, что его задача – не просто распределить бюджет, но обеспечить воспроизводственный процесс) наконец работать.

– Недавно президент США Барак Обама заявил, что его страна должна сохранить лидерство в написании правил экономической политики и не дать никому оспорить его, в частности Китаю. Что это означает? И какое место во всем этом отводится России и российской экономике?

– Это идея не Обамы. В 1823 году родилась «доктрина Монро», строго предназначившая «Америку – для американцев». На рубеже XIX–XX веков эта доктрина претерпела трансформации, в ходе которых выяснилось, что под Америкой американцам надлежит понимать весь мир, потому что весь он находится в сфере ее интересов. Я не буду излагать подробности, на сей счет есть литература, в том числе и на русском языке. Сама же Америка – явление не столько политико-экономическое, сколько мессианское, и ее задача – просветить весь мир ценностями либеральной демократии и свободного рынка. Эта цель постепенно реализуется, и Обама – лишь очередной публичный субъект, на которого возложена эта задача. И реализуется вполне успешно: на наших глазах в течение последних 25 лет эти ценности (пусть формально) восторжествовали на территории бывшего СССР, в Восточной Европе, а ныне занимают сложные для внешнего влияния мусульманские государства и даже, простите, традиционную Европу, всегда отличавшуюся антиамериканским фрондерством.

США производят (по данным на 2010 г.) 23% мирового ВВП, Китай – 9%, Россия – только 2,3%

Место же отдельных стран в этой системе определяется их вкладом в мировую экономику: США производят (по данным на 2010 г.) 23% мирового ВВП, Китай – 9%, Япония – 8,6%, Германия – 5,2%, Франция – 4,1%, далее следуют Великобритания, Бразилия, Италия, Индия, Канада и только потом Россия – 2,3%.

Именно поэтому Китай для Обамы – реальная угроза, несмотря на то, что китайское «экономическое чудо» явно производного характера, оно стало возможным только ввиду продуманной инвестиционной политики промышленно развитых стран, а потому и охватило только прибрежную часть этого огромного государства.

Экономика вопреки протестантизму

– Мы не можем не спросить о труде М. Вебера «Протестантская этика и дух капитализма». Считается, что именно протестантизм сделал Америку лидирующей экономикой мира, самой богатой страной. Так ли это, на ваш взгляд? На чем зиждется экономическое благополучие США и западного мира в целом?

Капитализм развивался и развивается не благодаря, а вопреки протестантской этике

– Значение веберовой «Этики», на мой взгляд, состоит не в обосновании некоего «сродства» капиталистических отношений и протестантского вероучения, хотя в литературе этот взгляд совершенно безосновательно стал аксиомой. Напротив, эссе Вебера свидетельствует о том, что капитализм развивался и развивается не благодаря, а вопреки протестантской (прежде всего – кальвинистской) этике, более сосредоточенной на идеях «мирской аскезы» – сочетании упорного честного труда и потребительского самоограничения. Конечно, на ранних стадия капиталистического развития бережливость, которая результировала из этих своеобразных аскетических принципов, способствовала первоначальному накоплению капитала. Но с переходом капитализма на «потребительскую» стадию («экономика потребления») пропасть между протестантской этикой и идеологическим оформлением новейшего капитализма стала зияющей и ничем не прикрытой. Если интересно, можно порекомендовать обратиться к работе польского экономиста Х. Гроссмана «Истоки капитализма и новая массовая мораль», где дан содержательный критический анализ взглядов Вебера.

Современный капитализм – это не бережливость и самоограничение. Это максимизация потребления любыми методами, в том числе развитием производства и потребления за чужой счет, через систему кредитования. Давно канули в Лету времена, когда предприниматель развивал производство только на основании собственных накоплений капитала. Теперь экономический рост обеспечивается исключительно кредитом и его модификациями (заимствования на фондовом рынке, включая заимствования в рамках наращивания госдолга) – то есть за чужой счет, за счет тех денег, которые оказались у кого-то временно свободными, были по этой причине помещены в банк и используются банком для кредитования других субъектов экономики, чтобы деньги продолжали приносить деньги.

В стандартных условиях (назовем их условиями «экономической безмятежности») эта схема нормальна и эффективна. Но если по каким-то причинам где-то вовремя не был осуществлен платеж – начинается кризис, который в условиях глобализации немедленно принимает общемировой характер. Система валится с эффектом домино. Пример – современный кризис, в котором мировая экономика находится с 2008 года.

Хлыст и тормоз

– Почему получилось так, что Запад оказался внешне более успешным и богатым, чем наша страна?

– Причины нашего отставания от западного мира можно обобщить в два больших блока.

Первый связан с явными недоработками руководителей советской системы в области экономического развития. Я помню Европу 1980-х – начала 1990-х годов: тогда мы были примерно на одном уровне экономического развития и среднего благосостояния. Только именно в это время капиталистический мир перестраивался на новую модель роста, а мы так и остались в рамках теорий 1960–1970-х годов, так и не решились стимулировать развитие внутреннего, пусть даже «социалистического» (как тогда говорили) рынка, хотя бы через инструменты хозрасчета, так и не поняли, что производственная активность трудящегося человека стимулируется не словесами на партсобрании и почетными грамотами, а реальным вознаграждением, повышающим его благосостояние. Власти почему-то думали, что народ, как в довоенные годы, будет упорно работать «за галочки», подгоняемый страшилками о нарастающей военной угрозе с Запада. В результате СССР оказался побежденным без всяких военных действий – собственным народом, который сначала проголосовал за сохранение Союза, а потом, через несколько месяцев, спокойно созерцал его развал.

«Холодная война» была не столько «борьбой двух систем», сколько борьбой Запада за новые природные ресурсы

Второй блок связан с событиями «холодной войны», в ходе которой Западу удалось загнать СССР в совершенно для него бесперспективную гонку вооружений, а затем, в ходе горбачевской «перестройки», еще и в «кредитную ловушку», откуда выбраться была уже не судьба. При этом давайте не будем забывать об одном очевидном для капиталистического рынка факте: «холодная война» была не столько «борьбой двух систем», сколько борьбой Запада за новые природные ресурсы (а это важно в условиях ресурсодефицитной экономики) и устранение с рынка сильного конкурента. Конечно, «битва идеологий» сыграла в этом деле немалую роль – но только роль ширмы, которая скрывала реальные экономические процессы. Ведь любая идеология – это только выражение и одновременно прикрытие реальных социально-экономических движений.

Смерть СССР не стала поэтому окончанием конкурентной борьбы: в течение последних 25 лет были предприняты шаги, существенно видоизменившие структуру экономики России (из которой было фактически выдавлено сельское хозяйство, не нужное для западных поставщиков продовольствия, находящихся в состоянии хронического перепроизводства и ограниченности рынков сбыта), размещение производительных сил (которое стало совершенно ситуативным, без учета стратегических перспектив развития экономики страны), структуру собственности (в том числе через механизмы фондового рынка, о развитии коего власти так мечтали) и управления (иностранные инвестиции – это ведь не только деньги, но и сопряженные с ними права, в том числе и право принимать управленческие решения).

Мы сами этого хотели. Мы мечтали интегрироваться в мировой рынок и готовы были для этого на всё что угодно. Достаточно вспомнить покрытое тайной подписание соглашения о вступлении России в ВТО – России совершенно ненужного, ставившего страну в неравноправное положение в мировой конкурентной борьбе и, как показала практика, совершенно формального: никакие правила ВТО не помешали ввести против России внешнеторговые ограничения, а нам, презрев наши собственные обязательства перед ВТО, – ответные санкции.

В итоге новая победа Запада в конкурентной борьбе состояла в том, что на рубеже XX–XXI веков Россия оказалась в ситуации, когда значимые для ее развития решения фактически принимались за рубежом и транслировались в страну через иностранных «советников», которые преуспели еще и в том, что воспитали себе смену в российских госструктурах, внедрив в ее сознание определенные экономические модели и убедив, что только эти модели являются единственно истинными, а кроме них ничего другого не существует и быть не может.

Так что пока Запад развивался экономически, мы упорно, по собственной свободной воле, были заняты разрушением собственной экономики и социальной сферы. И естественно – отстали. Кто-то говорит, что – насовсем.

Я далек от такого радикального взгляда. Слава Богу за то, что Он послал на нас очередных лютых зверей – санкции – «за то, что мы умножили беззакония наши более, нежели язычники, которые вокруг нас… и даже не поступали по постановлениям язычников, которые вокруг нас» (ср.: Иез. 5: 7, 17). Вначале, правда, правительство тешилось надеждами на то, что эти санкции – дело скоромимоходящее: мол, поиграются и прекратят, и всё станет на круги своя. Но нынче, на втором году внешнеторговых ограничений, стало вроде бы понятно, что дело это долгое и, если не развивать собственное производство для обеспечения повседневных и перспективных потребностей страны, социально-политически опасное.

Во времена тяжелые ответственность за преодоление трудностей должна разделяться всеми

Будем надеяться, что у нас есть шанс восстановить свой производственный потенциал. Будем надеяться, что это будет реализовано не за счет повышения нормы эксплуатации населения (как пока что мечтает Минфин), а за счет включения в этот процесс частных капиталов, произведенных на базе отечественной экономики, возвращаемых из-за рубежа; за счет эффективных государственных инвестиций, наконец (не так, как пытались проинвестировать известный триллион рублей, не через банки, которые имеют в экономике совершенно иную – не инвестиционную функцию, а через прямое участие государства в сооружении и реновации хозяйственных объектов, причем – не мифической инфраструктуры, которая принесет, может быть, когда-ничуть реальную прибыль, но мы-то уж точно до этого не доживем, а через инвестиции в реальное производство, производящее реальные доходы, в распределении которых могло бы участвовать и само государство). Во времена тяжелые ответственность за преодоление трудностей должна разделяться всеми – ведь не может быть, и вправду, так, что одни «не чувствуют никакого кризиса», перебирая мелкий жемчуг, а у других – щи пустые, да и тех становится всё меньше.

Церковь-общество-хозяйство

– А что можно сказать о православной этике и духе капитализма? Совместимы ли эти понятия? И на чем, на ваш взгляд, должна основываться «здоровая» экономика? Каков критерий настоящего успеха, счастья и благополучия?

– Капитализм – категория не религиозная. Вряд ли стоит думать о существовании какой-либо религиозной этики в рамках системы, принципиально не имеющей религиозного основания.

Далее: Православие – по сути своей не религия (то есть не институционально оформленная организационная система поклонения высшим силам), а вера, которая, по апостолу, есть «обличение вещей невидимых» (Евр. 11: 1), то есть способ познания, положенный в основу мировосприятия и существования. Совмещать его с любым секулярным духом мира сего было бы противно самой сущности веры: «мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога, дабы знать дарованное нам от Бога… соображая духовное с духовным» (1 Кор. 2: 12–13).

Еще далее: экономика, взятая сама по себе, есть лишь инструмент обеспечения жизненных потребностей – как математика есть инструмент осуществления неких расчетов. Как математика не может быть православной или протестантской, так и экономика лишена конфессиональной определенности. Поэтому говорить о «православной» или «протестантской» экономике – бессмысленно: станок будет производить детали вне зависимости от того, освятим ли мы его из суеверных побуждений или нет.

Конфессиональная определенность возникает тогда, когда произведенный экономикой продукт начинает в обществе распределяться и перераспределяться. Вот тут возникают эксплуатация, ограбление одних другими, присвоение чужого и проч.

И именно здесь начинается поле конфессиональной этики, основу которой в экономической сфере заложили апостольские писания: вся распределительная и перераспределительная деятельность христианского сообщества, по апостолу, направляется на то, чтобы была равномерность (см.: 2 Кор. 8: 14). И чем более общество христианское, тем больше оно должно быть нацелено на эту равномерность (по-славянски еще точнее: яко да будет равенство – лат. Aequalitas; греч. σότης – это слово у Платона вообще несет смысл социального равенства!). Видимо, в этом и есть критерий «здравого» состояния экономики как общественного процесса.

А что касается «успеха-счастья-благополучия», то оно для каждого – свое, с одним лишь «но»: естественно, внутренне верующий человек не может быть счастлив на несчастье других, но несомненно счастлив тогда, когда понимает, что его жизнь (вся жизнь, взятая во всей ее полноте, а не только тогда, когда он заходит в церковь «поставить свечки» или по другой собственно церковной надобности) выполняет свою высшую цель – является путем к богообщению.

«Ибо что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить или повредить себе?» (Лк. 9: 25).

– В продолжение вопрос о вашей книге «Церковь-общество-хозяйство». О чем она? Какова главная цель ее написания?

– Как экономисту, мне было профессионально интересно разобраться в позиции Православия относительно хозяйства мира сего. Церковь ведь существует не в безвоздушном пространстве, она не может, согласно апостолу, «выйти из мира сего» (1 Кор. 5: 10), который побежден Христом (см.: Ин. 16: 33) онтологически, но экзистенциально остается средой нашего обитания вплоть до того момента, когда небо свиется яко свиток (ср.: Откр. 6: 14) и «времени уже не будет» (Откр. 10: 6) и будет сотворено «все новое» (Ис. 66: 22; Откр. 21: 5). И естественно возникает вопрос: как осмысляли святые отцы существо этой экзистенции, бытие в ней отдельного христианина и всей Церкви Христовой?

Прочитать по этому вопросу оказалось нечего: в отличие от протестантов и католиков, русское богословие в эту специфическую тему специально не вдавалось, говоря о спасении как бы отдельно от тех внешних условий, в которых волей-неволей приходится спасаться каждому христианину.

Надо было пойти к источникам, каковых оказалось очень много, так что на работу с ними ушло несколько лет. В результате появилась книжка.

Моя книга – это не попытка «экономического богословия»

Это – не попытка некоего «экономического богословия» (краем глаза заглядывая на какие-то форумы, я выяснил неожиданно для себя, что именно в этом меня почему-то многие обвиняли).

 23.10.2015

 (1 просмотров)